25% участников опроса Фонда «Общественное мнение» отметили ухудшение своего материального положения и только 9% – улучшение. 24% респондентов надеются, что в ближайший год их финансовое положение улучшится, 16% ждут ухудшения. В опросе участвовали жители 51 субъекта РФ.

Генеральный директор Агентства стратегических коммуникаций «Никколо М» Игорь Минтусов:

– Если рассуждать о возможных социально-политических последствиях снижения уровня оптимизма в обществе, то, во-первых, это снижение доверия к исполнительной и законодательной власти. Во-вторых, увеличение мотивации голосовать на выборах за одну из оппозиционных партий. Также увеличение определенной социально-психологической напряженности между людьми – медленное, но системное, подспудное.

Ру­ко­во­ди­тель «По­ли­ти­че­ской экс­перт­ной груп­пы» Константин Калачев:

– Не только у ФОМ, но и у ВЦИОМ в последние годы в динамике отмечается одна особенность – разрыв между удовлетворенностью жизнью и социальным оптимизмом. Люди стали отделять собственное благополучие в моменте от прогнозов на будущее. Пока оптимистов больше, чем пессимистов – это внушает надежду. Но пропорции меняются. А негативные ожидания, как известно, материализуются в экономике. Повод для беспокойства очевидно есть. Еще один повод для беспокойства – уровень закредитованности населения. Причем число «плохих» кредитов растет. На фоне падения доходов россияне вынуждены поддерживать себя наращиванием займов, что несет в себе дополнительные риски для благосостояния страны. Ну, а с политической точки зрения риском и угрозой может стать влияние снижения социального самочувствия на выборы. Это в первую очередь может отразиться на явке. Хотя голосование в три дня отчасти купирует эту угрозу.

Руководитель социологической компании Russian Field Артемий Введенский:

– Скорее, речь идет не о резком ухудшении, а о постепенном сдвиге настроений. Когда 25% говорят, что им стало хуже, и только 9% – что лучше, это создает ощущение, что жить стало сложнее. Люди начинают чаще замечать рост цен и ощущать, что доходы не успевают за расходами. Закредитованность населения в регионах здесь играет важную роль. Сам по себе уровень выше 40% пока не выглядит критичным, но в сочетании с ростом цен делает ситуацию более чувствительной. У многих есть обязательства, и любое ухудшение, даже небольшое, ощущается сильнее. Пока это управляемая история, но запас прочности постепенно снижается.

Главное последствие – изменение поведения. Люди становятся осторожнее: меньше тратят, реже планируют крупные покупки, больше думают о стабильности. И на этом фоне усиливается запрос к государству – чтобы оно помогало сдерживать цены и давало ощущение защищенности.

Политолог Евгений Реутов:

– Даже снизившийся уровень социального оптимизма заметно выше того, что был в 2010-е годы. Рост тревожности в российском обществе также не критичен. Россияне вообще достаточно адаптивны к негативным социальным трендам при условии, что те реализуются плавно, да еще к тому же сопровождаются «правильной» риторикой – мессианства, укрепления позиций России в мире и т.п. Переход к стратегиям выживания происходил уже не раз, и результаты такого перехода не были катастрофичны, хотя и вызывали фрустрацию с латентными последствиями (в частности, в плане демографии). По-настоящему опасным для социальной стабильности может быть сочетание комплекса факторов – кризиса в экономике и бюджетной сфере, жестких и необоснованных ограничений в привычных практиках (например, в информационных), явных признаков внутриэлитных войн, провалы в военной сфере. В настоящее время такого сочетания нет.

Но следует также учитывать и региональный аспект и возможность очаговых дестабилизаций. Помимо того, что в этом году регионы России в целом резко нарастили госдолг (прежде всего, за счет коммерческих кредитов), в отдельных субъектах наблюдаются классические «черные лебеди»: эпизоотия в Новосибирской области, сопровождающаяся массовым забоем скота и жестким купированием протестов, и катастрофическое наводнение в Дагестане.