В первом квартале года посещаемость средних и крупных торговых центров России упала на 2% относительно 2025-го. По сравнению с 2019 годом – на 25%. Магазины закрываются целыми сетями: Concept Club свернул 133 точки, Gloria Jeans готовится закрыть 150. В московских ТЦ каждый шестой квадратный метр пустует. По данным «Сбер Индекса», в марте расходы на одежду и обувь сократились на 4,5%, на мебель – на 12%.

Казалось бы, картина ясна. Люди беднеют, затягивают пояса, уходят в онлайн и дискаунтеры. Но тут в сюжет врывается ЦУМ. Московский люксовый универмаг показал за год рост выручки на 22% – до 3,9 млрд рублей. Это первый рост за четыре года, с тех пор как Dior, Chanel, Louis Vuitton и Hermès прекратили прямые поставки в Россию. То, что многие считали летальным ударом по российскому люксу, оказалось лишь технической паузой: параллельный импорт, реселлеры, новые логистические цепочки. И клиент никуда не делся – он просто переждал и вернулся.

Два этих факта не противоречат друг другу. Они описывают одну и ту же страну, в которой происходит нечто структурно важное: общество расслаивается не по старым, а по новым линиям разлома. Классическая картина расслоения предполагает, что богатые богатеют, бедные беднеют. Реальность сложнее. По данным Росстата, за 2024 год коэффициент Джини вырос с 0,405 до 0,408 – неравенство увеличивается. Но одновременно число россиян за чертой бедности опустилось до исторического минимума в 7,2%. Это не парадокс, а геометрия воронки: низ поднимается, верхушка улетает вверх ещё быстрее, середина деформируется.

Главный двигатель этих процессов – перекройка рынка труда. В 2023–2024гг. острый дефицит кадров, частично вызванный перетоком рабочей силы в ВПК, разогнал зарплаты по всей экономике. Реальные зарплаты росли темпами, невиданными с 2008 года. В выигрыше оказались те, кто работает на оборонных предприятиях, в строительстве и обслуживании армейской инфраструктуры, – а это миллионы людей в малых городах и региональных центрах, которые ещё недавно балансировали на краю бедности.

Именно поэтому бедных стало меньше, а трафик в торговых центрах продолжает падать. Человек, который прежде не мог себе позволить ничего лишнего, теперь получает на 30–40% больше – но не идёт в торговый центр. Он либо закрывает долги, либо делает покупки на маркетплейсе. Сберегательная модель поведения – это не бедность, это рациональность людей, у которых впервые появилось, что беречь.

В то же время верхний дециль – те, кто жил на капитал, дивиденды, доходы от бизнеса, ориентированного на импорт, – прошёл через несколько болезненных лет. Отсюда четырёхлетнее падение ЦУМа: санкции ударили не по потребителю вообще, а по конкретному потребителю конкретных брендов. Теперь этот слой восстановился – адаптировался, нашёл каналы, перестроил логистику своего потребления. Рост ЦУМа на 22% – это возврат отложенного спроса, а не признак общего благополучия.

Что означает это расслоение в политическом и социальном измерении? Ничего хорошего для социальной связности, но и ничего катастрофического в краткосрочной перспективе. Пустые прилавки опасны. Пустые торговые центры при полных маркетплейсах и сытых работниках ВПК – это просто структурный сдвиг, не революционная ситуация.

Однако в среднесрочной перспективе риски накапливаются. Новый «рабочий класс» высоких зарплат сформировался в секторах, полностью зависящих от государственного заказа. Когда этот заказ изменится, экономическая опора под ним исчезнет быстрее, чем успеет вырасти замещение. Регионы, в которых локализован ВПК, переживут это особенно болезненно: там нет диверсификации, там есть один завод и одна статья бюджета.

ЦУМ тем временем продолжит работать. Верхний сегмент устойчив к любым трансформациям именно потому, что его потребление не зависит от одного работодателя и одного государственного решения. В этом – ключевое неравенство, которое не отразит никакой индекс Джини: не столько разрыв в доходах, сколько разрыв в устойчивости.

Россия сегодня – это страна двух чеков. Один – в маркетплейсе на 800 рублей, другой – в ЦУМе на 80 000. Оба пробиваются в одном и том же городе, иногда в одном и том же квартале. Это не кризис. Это новая нормальность, у которой пока нет названия.