По итогам 2025 года региональные бюджеты показали рекордный агрегированный дефицит – около 1,5 трлн рублей. Более 70 субъектов завершили год с дефицитным бюджетом, а совокупный долг регионов вырос на 10,6% и достиг примерно 3,5 трлн рублей. Бюджет – это прежде всего функция управления, и то, как ее воспринимает чиновник, напрямую определяет эффективность всей системы. Долгие годы региональные управленцы жили в состоянии своеобразной «бюджетной неги»: средства поступали стабильно, можно было брать кредиты, перекрывать дефициты и откладывать решения структурных проблем бесконечно долго. Сегодня эта эпоха закончилась. Система государственного управления трансформируется под давлением внешних условий и внутренних реформ, инициированных федеральным центром.

В этих условиях бюджет становится одним из ключевых управленческих инструментов, а ответственность за его использование резко возрастает. Ресурсы ограничены и дефицитны, и именно поэтому Минфин РФ все жестче транслирует чиновникам новую логику: от практики «освоения бюджета» необходимо переходить к реальной социально‑экономической эффективности бюджетных трат. Речь идет о ситуации, когда каждый потраченный рубль должен приносить измеримый экономический и социальный результат.

Проблема в том, что значительная часть регионального управленческого корпуса к такому переходу не готова. Сложившаяся управленческая культура долгие годы была ориентирована не на результат, а на ненапряжное освоение бюджетных средств и формальное выполнение показателей. Между тем новая модель госуправления требует совершенно другой логики: выстраивания управленческих процессов, стратегического распределения ресурсов и инвестиционного подхода к расходам. Бюджет больше не может восприниматься как бездонный «рог изобилия», к которому страждущие региональные чиновники то и дело приходят с протянутой рукой.

Рост коммерческого долга как раз и стал симптомом этой институциональной инерции. Во многих регионах кредиты используются как инструмент «перехвата» денег для закрытия текущих разрывов. Такая реактивная политика «латания дыр» позволяет временно стабилизировать ситуацию, но одновременно формирует новую проблему – рост стоимости обслуживания долга. В среднесрочной перспективе это приводит к истощению резервов, давлению на расходную часть бюджета и риску сокращения социальных обязательств.

Рекордный дефицит региональных бюджетов возник не только потому, что расходы росли быстрее доходов и в 55 регионах снизились поступления по налогу на прибыль. Да, часть проблем связана с ухудшением положения сырьевых компаний. Но первопричина во многом внутренняя.

Россия обладает огромным внутренним рынком – более 140 миллионов потребителей, колоссальными сельскохозяйственными ресурсами и производственным потенциалом. Однако в большинстве регионов эти возможности используются крайне неэффективно. Региональное управление часто идет по пути наименьшего сопротивления, избегает рисков и не формирует новые точки экономического роста. В результате деградирует инвестиционная составляющая: недоразвиты среднее и малое сельское хозяйство, предпринимательство, переработка, внутренние рынки регионов, которые могли бы создавать рабочие места, прибыль и значительную налоговую базу. Поэтому объяснять происходящее исключительно кризисом было бы неправильно – многие регионы просто не развивали отрасли, способные заместить выпадающие доходы.

Поэтому говорить о «депрессивных регионах» как об абстракции неправильно. Если провести управленческий аудит любой такой территории, почти всегда выясняется простая вещь: у каждой депрессивной экономики есть свое ФИО. Это ФИО конкретного чиновника, при котором регион годами недоиспользует собственный потенциал.

Депрессивность территории – это не только экономика, структура отраслей и региональные особенности, это прежде всего качество управленческих решений.

В результате бюджетные разрывы начинают закрываться за счет коммерческих заимствований под высокие проценты. Это типичная реакция «здесь и сейчас», когда последствия переносятся в будущее, а поведенческая модель «после нас хоть потоп» становится нормой. Подобная практика фактически перекладывает ответственность на федеральный центр, который в конечном счете вынужден стабилизировать ситуацию через трансферты и другие механизмы поддержки.

На этом фоне все более обоснованным становится параллельный процесс реформы самого государственного аппарата. Премьер‑министр Михаил Мишустин последовательно обозначает курс на глубокую оптимизацию структуры управления и повышение эффективности работы госслужбы. Уже сейчас внедряются элементы унифицированной цифровой отчетности, стандартизируются управленческие процедуры и усиливается контроль за результатами расходования средств.

Поэтому ключевой вектор будущей реформы очевиден – оптимизация численности государственного аппарата, цифровизация управленческих процессов и внедрение современных аналитических инструментов, включая технологии искусственного интеллекта. Автоматизация документооборота, анализа данных, межведомственного взаимодействия и взаимодействия чиновников с обществом позволит снизить издержки, повысить качество управленческих решений и высвободить значительные бюджетные ресурсы.

Одновременно это частично решит и другую структурную проблему экономики – дефицит трудовых ресурсов в реальном секторе. Оптимизация госаппарата вернет часть кадров на рынок труда, где сегодня особенно остро ощущается нехватка специалистов.

Региональные чиновники должны помнить: субъектоцентризм и личный индивидуализм недопустимы. Лишь объединенными усилиями и единым фронтом Россия способна преодолеть этот исторический этап турбулентности.